Активность китайской стороны, участившиеся в этом году визиты представителей КНР в Россию свидетельствует о том, что, с точки зрения макроэкономических характеристик, начинается новый этап «глобализации через макрорегионализацию». То есть Китай начинает создавать на своем Северо-востоке особый макрорегион, который сильно отличается от китайского Юга. Быстрый рост китайской экономики крайне неравномерен, и приводит к серьезным социальным различиям и расслоениям. Прежде всего, между успешным торговым Югом и бедным, практически не включенным в систему экономических реформ Северо-востоком. Но за этим стоит еще один важный момент: развивать Северо-восток можно только на основе принципов и технологий дó‑индустриализации, путем развития крупных масштабных инфраструктурных проектов.

Для меня это свидетельство того, что Китай последовательно и систематично, как он работает в последние 7 лет, ставя задачи и неуклонно их реализуя, тем самом забивает последний гвоздь в гроб всех либерально-экономических доктрин, которые до сих пор являются ведущими в российской экономике. У меня есть ощущение, что процесс, который сейчас набирает силу – рост северных провинций Китая, – долгое время будет российским истеблишментом просто скрываться, потому что он прямо противоположен всему основному набору всех тех решений и программ, которыми до сих пор руководствуются наши экономисты. Слава богу, мы отказались от всей этой белиберды про «естественно формирующийся рынок», про его «невидимую руку», и понемногу, еле-еле, сползаем к идее институциональной экономики.

Но эта институциональная экономика имеет два по-разному выраженных тренда. Первая идея – в том, что надо ждать выращивания и формирования экономических институтов, которые потом сами все сделают, а другой тренд – это некоторые достаточно жесткие инфраструктурно-технологические решения. И нет сомнения, что Китай осознанно идет по этому второму пути, более того – он тем самым окончательно разваливает миф о постиндустриальной экономике, информационной экономике. И демонстрирует нам, что вход в глобальное сообщество может быть связан, в частности, с до-индустриализацией, и что на ее основе может быть осуществлен перспективный жесткий шаг, где и информационные технологии, и связи с глобальным сообществом оказываются всего лишь средой, в рамках которой должно быть организовано новое масштабное макроэкономическое действие.

С этой точки зрения то, что начинается сейчас в северо-восточных провинциях – это такой понятный знак нашим экономистам и, прежде всего нашим корпорациям, о том, что мы попадаем в жесткую ситуацию выбора. Мы, конечно, можем попытаться сделать вид, что не заметили этих процессов – хотя не заметить этого будет нельзя. И в этом случае нас просто будут использовать, потому что в Китае сейчас затеваются слишком масштабные преобразования, и там будет расти огромная национальная экономика – новый ее пояс, которому будут нужны кадры, ресурсы, энергия, информация, инфраструктура... И  мы либо будем материалом для этих процессов, либо придется разворачивать целый ряд своих принципов и ориентаций, чтобы в этом участвовать.

Процесс, который сейчас начинается в северных провинциях, несмотря на то, что он долгий и болезненный, является знаковым и принципиальным. Он говорит об очень серьезных изменениях. Это то, что некоторыми экономистами называется “post global”. До этого момента глобальная экономика понималась, главным образом, как участие англоязычного мира в освоении практически всех точек земного шара. Но когда начинается такой шаг, когда в качестве субъектов глобального экономического действия начинают выступать макрорегионы, взгляд на глобализацию меняется: в ее структуре появляются новые серьезные игроки, с которыми нельзя не считаться.

Следующий очень важный момент. Очевидно, что осуществление до-индустриализации и модернизации старых советских долгостроев – это очень серьезная программа, связанная с развитием полномасштабных производительных сил, которые предполагают соединение  развития промышленных, образовательных и научных институтов. Потому что здесь нужны разноплановые кадры, нужна наука, и практико-ориентированная, и фундаментально-прорывная. Здесь недостаточно развития отверточных производств, когда в результате аутсорсинга в страну сбрасываются какие-то производства, и происходит своеобразная африканизация сознания (это, например, когда в Африке летчики хорошо умеют летать на самолете, но могут искренне считать, что он вырос на пальме).

В такой аутсорсинг, кстати, сейчас погружена Польша, там вырезаются и выкидываются фрагменты оригинальной национальной системы производства, а взамен целый ряд компаний Западной Европы осуществляет туда аутсорсинг – это, собственно, и есть плата Польши за вступление в Европу. Потому что ее промышленность, ее наука, ее система образования в Европе никому не нужны, а нужна дешевая рабочая сила, такое своеобразное сырье. То же самое США делали в Мексике. В отличие от такого аутсорсингового сброса, формирование полномасштабных производительных сил – это единственное, что позволяет сохранить субъектность в глобальной экономике. Если под твоей рукой есть национальные институты образования, промышленные и научные национальные институты, то у тебя есть возможность поворачивать свои производства к созданию новых продуктов, новых технологий и реально быть успешным на глобальных рынках.

С этой точки зрения для меня знаком последних месяцев являются очень серьезные переговоры китайцев с бразильцами. В отличие от Аргентины, которая, как известно, является кладбищем заводов и мрачным надгробием деятельности МВФ в Южной Америке, Бразилия – это достаточно успешно развивающаяся страна, наращивающая темпы индустриализации, и не случайно по целому ряду пунктов возникла очень мощная синергия между Китаем и Бразилией. Потому что за счет этого в мире начинает формироваться альтернативная точка программирования экономического развития, которая связана не с перегретым финансовым капиталом в условиях неустойчивости доллара, а с совершенно другой схемой, которая, прежде всего, предполагает создание новых технологий, формирование промышленной инфраструктуры. И в этой связи возникает огромный вопрос к России, которая, хочет она или нет, попадает в ситуацию очень жесткого выбора, и должна будет самоопределяться. Не заметить этот рост и активность, которые здесь начнутся, будет просто невозможно.

Для России в этих условиях есть всего три варианта развития событий. Первый – можно попытаться все это проигнорировать. Это будет означать, что на фоне разрушающейся экономики нашего Дальнего Востока и промышленного роста северо-восточных провинций Китая мы вольно или невольно становимся для них поставщиком ресурсов – прежде всего, энергетических. Это означает, что достичь той цели, которую поставил президент, а именно – вырваться из наркотической зависимости от ресурсной экономики – нам так и не удастся, а Китай, если мы никак не определимся, будет нас с удовольствием доить и использовать. Ему для реиндустриализации необходимы самые разнообразные ресурсы, в первую очередь, энергетические. Это, на мой взгляд, абсолютно понятный, почти естественный сценарий, который никакой воли и целеполагания со стороны России не требует, и при котором никакого самостоятельного активного действия она осуществлять не будет.

Дальше возникает второй сценарий – это приход в северный Китай крупных российских капиталов с целью инвестиций. Но поскольку речь идет о перевооружении индустриальных производств, то это все маловероятно, поскольку быстрой отдачи для этих капиталов не видно, и, кроме того, здесь нужна очень серьезная международная взаимная поддержка России и Китая. Это означало бы, в частности, что Россия однозначно заняла позицию на союз с Китаем. Но при сегодняшнем внешнеполитическом истеблишменте это вряд ли произойдет, и в случае победы Джима Керри на президентских выборах американизм станет ведущей идеологией российского населения. Правительственные круги будут вынуждены приспосабливаться к настроениям населения, и какой-то глубинный мандат доверия между китайской и российской политическими элитами в ближайшие 5-7 лет  невозможен. А без такой поддержки наверху вхождение российских капиталов в различные долгосрочные инвестиционные проекты мне видится проблематичным.

Есть еще третий сценарий: это включение крупных корпораций, имеющих, в том числе, научно-разработческую составляющую, в совместные проекты по перевооружению и модернизации производств на основе новых технологических пакетов. Но этот вариант требует изощренного сценарного подхода и хорошего знания реалий Китая. Мне известно, что целый ряд крупных российских корпораций хотел бы получить активы в Китае, но они прекрасно знают, что разные провинции – это совершенно разные миры, и если туда заходить без провожатых, то можно потерять капиталы.

Но в принципе, целый ряд российских корпораций, вне зависимости от готовности или неготовности российского государственного истеблишмента к сближению с Китаем, готовы к такого типа заходам. При этом, вопрос о марже, который мог бы получить здесь российский капитал, за счет пока еще дешевой рабочей силы, не очень дорогих ресурсов – он понятен, но не настолько притягателен и выгоден, как возможность, используя, в том числе, внутренние инвестиционные ресурсы самого Китая, попытаться найти новые эффективные схемы модернизации промышленности на основе новых технологий. Потому что если такие схемы находятся, то перед российскими компаниями, которые смогут это проделать и испытать, открывается огромный рынок всего СНГ, и не только его – те же самые огромные социалистические долгострои существуют и в Индии, в ряде арабских стран, и они тоже нуждаются в модернизации.

Этот третий сценарий я называю сценарием формирования метапромышленности – т.е. промышленности по перевооружению огромных массивов старых промышленных производств. В этом, на мой взгляд, есть большая перспектива для российского крупного бизнеса, который в какой-то мере может действовать без политического истеблишмента, потому что тех решений, которые уже есть, для этого достаточно. А с другой стороны, если этот сценарий возникает и появляется, крупный российский бизнес становится локомотивом, который тянет за собой все решения российского руководства. Но эта третья линия наиболее сложна и наукоемка, она предполагает задействование людей, которые знают Китай, российской науки – потому что модернизация на основе новых технологий требует хорошего знания промышленного производства предыдущего этапа и ориентацию в принципиально новых технологических пакетах. Для такого типа решений без разработки специальных сценариев не обойтись – нужен целый ряд сценариев, которые можно было бы предлагать китайской стороне, совместно их обсуждать, выявляя наиболее притягательные стороны.