Поскольку я участвовал как эксперт в создании целого ряда доктрин, в частности, доктрины образования, а также в слушаниях, обсуждениях доктрины национальной безопасности, я прекрасно понимаю, что есть огромная разница между содержательной частью, концептуальной постановкой этой проблемы и документальным ее оформлением. И меня в данном случае интересует, прежде всего, первая, содержательно-стратегическая часть, которая касается постановки основных вопросов и определяет тему постановки целей самых разных групп российских институтов и связанные с этим правила и способы самоопределения. В какой документ это в конце концов должно быть оформлено, меня в данном контексте не интересует. Я исхожу из того, что если ситуация проанализирована и разобрана правильно, в условиях конфликтов, различных рисков, неопределённости никакого другого пути не остается, как действовать именно так, как определяет содержание и существо вещей.

Обсуждая проблему азиатской доктрины России, проблему азиатского самоопределения России, я бы указал на целый ряд, на мой взгляд, очень интересных работ. Один из интересных типов анализа сегодняшнего положения России в мире я связываю, прежде всего, с именем Владимира Леонидовича Цымбурского. Его работы «Остров Россия», «Похищение Европы», «Великий лимитотроф» связаны с определенным концептуальным взглядом на происходящие события в России и вообще с описанием того, что представляет собой Россия. Я хотел бы кратко охарактеризовать данную точку зрения, потому что к ней мы будем постоянно обращаться. В этих работах сделана некоторая принципиальная постановка вопроса, осмысление того, как сегодня представлена Россия. В.Л. Цымбурский вводит в своих работах такую своеобразную метафору: Россия – это всплывший остров после гибели материка – СССР. Фактически в этом цикле работ с методологической точки зрения он осуществляет следующий момент. Имея географическую карту, которая сложилась после распада России, автор вторичным образом начинает схематизировать и расчерчивать пространство, указывая на одно очень простое обстоятельство, что между различного типа государствами, которые когда-то входили в единую платформу Советского Союза, возникают свои, достаточно самостоятельные связи, особые турбулентные потоки. Раздробленное континентальное целое начинает переорганизовываться по краям. Возникают определенные связи: Азербайджан – Грузия – Израиль – Турция; возникают коридоры Узбекистан – Афганистан. И с точки зрения Цымбурского, Россия после развала Советского Союза начинает выступать как достаточно ограниченный, локальный остров, где масса активностей, масса развертывающихся, интенсивных, разнообразных событий начинает строить по краям, по границе, вновь образовавшиеся самостоятельные государства. Эту часть пространства по краям, где возникают новые вихревые события, Цымбурский называет великим лимитотрофом.

Следует отметить, что подобный тип геополитического анализа, проводимый Цымбурским, связан с циклом его работ, посвященных древней истории. Многие не знают, что он как геополитик сформировался на обсуждении проблем Древней Греции. Его работы совместно с Гиндиным были посвящены проблемам, связанным с войнами в Древней Греции, когда существовало великое Хеттское государство. Авторы анализировали период войны Греции с Троей и происходившие в этот исторический период события. Это понимание того, что существует довольно сложная форма сетевых связей и взаимодействия небольших государств, и они могут являться огромной силой. Становится очевидным, что могут возникать сети маленьких слабых государств, которые могут выполнять функции, сопоставимые с большими государствами. Этот подход был разработан Цымбурским достаточно давно и связан с анализом всемирной истории. Но в данном случае, приближаясь и двигаясь к проблематике азиатской доктрины России, я обратил внимание на один концепт, который выделяет Цымбурский в своих работах. Это так называемая концепция «Похищения Европы».

Анализируя, в соответствии с идеями Кондратьева, структуру длинных волн, то есть, утверждая, что в том числе и мировое развитие во многих областях проходит через определенные линии длинных волн, можно наблюдать определенного типа колебания субъектного самоопределения, поставленных целей, достигнутых результатов внешней политики, часто прямо противоположных поставленным целям. Цымбурский утверждает, что всю российскую историю можно было бы разобрать с точки зрения циклов, которые он называет «похищением Европы». Идея «похищения Европы» заключается в возможности обнаружить периоды того, что происходило и случалось с Россией. Россия, находясь в результате предыдущего периода в некоторой определенной изоляции от центральных европейских событий, затем пытается принять участие в «европейском концерте» ведущих государств. Через какое-то время она очень основательно вступает в этот «концерт». После чего вызывает определенное неприятие и достаточно сильное противодействие европейских стран, в том числе и тех, которые пригласили участвовать её в этом «концерте». Это неприятие завершается нападением, агрессией на Россию. Следует последняя стадия: Россия, сопротивляясь агрессии, отыгрывает ряд утраченных позиций. Как правило, отыгрывается только часть того накопленного достояния, которым владела Россия до очередного включения в европейские дела.

И вот эти циклы, начиная с екатерининского правления, составляют некую повторяющуюся волну, которую Цымбурский связывает с известным моментом похищения Зевсом Европы и увозом ее на Крит. Он говорит, что есть такая странная, постоянно повторяющаяся во внешней политике и формах самоопределения России идея, связанная как раз с этим самым похищением Европы. Под похищением Европы понимается влезание в европейские дела. И так, собственно, происходило на момент, когда Россия при Александре I была приглашена участвовать на стороне Пруссии. Дальше против усиливающейся национальной гвардии Наполеона Бонапарта выступила и Англия. Все это закончилось походом французской армии на Россию. Вадим Кожинов в своих, на мой взгляд, замечательных книгах по истории России1  показывает: как в случае с Куликовской битвой, на стороне армии Наполеона Бонапарта участвовала масса представителей не только Франции, но и других европейских государств. Так было и во второй период, после югославско-сербских событий, убийства эрцгерцога Фердинанда, когда Россия объявила войну сначала Австрии, а потом Германии, и началась Первая мировая война. Так было и в случае со Второй мировой войной, когда фактически у Сталина была претензия на взятие Финляндии, и, соответственно, мы с Германией осуществили очередной раздел Польши. Так было после Второй мировой войны, когда существовал социалистический блок восточно-европейских государств.

Можно выделить около пяти повторяющихся циклов-волн, которые постоянно указывают на сложную интригу в отношениях России с европейскими государствами. И после того как двуглавый российский орел потерпел фиаско в отношениях с «европейским концертом», он начинает поглядывать в сторону второй части Евразии. И начинается освоение азиатских пространств, где сама экспансия на азиатские пространства так же циклически повторяется, как и намерение заняться делами Европы. Этот момент колебания циклов с обустройством России составляет занимательный механизм, выделенный Цымбурским.

Считая, что это утверждение имеет под собой ряд серьезных оснований, я бы обратил внимание на два других совершенно незаметных, но очень значимых момента. Они состоят в том, что в таких сложных реалиях, как геополитика и политическое самоопределение страны, трудно понять, что является прямыми причинами, а что – следствиями, потому что причины и следствия постоянно меняются местами, бывают очень сложные системные завязки причин и следствий. И с этой точки зрения четвертое или пятое похищение, например, начало Первой мировой войны, вступление Российской Империи на защиту своих южно-славянских братьев, в частности, Сербии, являлось ничем иным, как своеобразной провокацией. И эта провокация была специально спланирована против России. А сам механизм втягивания России в войну, прежде всего, определялся проявившимся геополитическим интересом и вниманием России к азиатским пространствам. Основной континентальный соперник России – Великобритания. Она столкнулась с Россией, с одной стороны, на просторах Узбекистана и Афганистана, где возник вопрос по поводу раздела Афганистана. С другой стороны, особый интерес и устремленность государя к Китаю, к Тибету и определенные опасения Британии по поводу широкого фронта российской экспансии стали той системой конфликтных интересов, той пружиной, которая стимулировала английскую дипломатию к возбуждению конфликта между Россией и Германией. С этой точки зрения, две величайших континентальных трагедии XX века – Первая и Вторая мировые войны. Во многом они определялись тем, что Россия, как и Германия, были включены в игры, где ведущими действующими лицами являлись совершенно другие игроки, а Россия вынуждена была отвечать на тот тип провокаций, на тот тип организации внешних условий, которые в этот момент были специально организованы. Во всяком случае, отчетливое азиатское самоопределение России, которое было у государя и проводилось целой плеядой замечательных российских геополитиков, определялось тем, что взгляд на Восток и освоение восточных пространств являлся предметом целенаправленной проработки, целенаправленного политического самоопределения. Хотя постоянная включённость в европейский контекст и европейские дела как условие забвения собственных интересов и тем самым создание возможностей для специально планируемой целой системы провокаций, с моей точки зрения, Цымбурским отмечается правильно. Проблема, конечно, может быть поставлена и следующим образом: почему Россию переигрывали?

И второй момент, который необходимо анализировать и рассматривать. Чем все-таки конец XX – начало XXI века отличается от истории XIX века? Это, с одной стороны, обсуждалось в работах В.И. Ленина, а затем более интересный анализ был проведен Гефтером. Если эти циклы прорисовывать сейчас, то мы увидим, что до XIX века существовало представление о возможных не проработанных, не занятых пространствах земного шара. Сейчас же мы имеем дело с очень плотной, глобальной, геополитической проработкой – причем многоярусной, многократной – каждой точки земного шара. И поэтому цикл поворота одной из голов двуглавого орла на восток сегодня ни в коем случае не может быть связан с возможностью обнаружить незанятые или свободные территории, а должен означать что-то совершенно другое. Включение в какую-то систему сложных определенных отношений, межстрановых конфликтов, где проблема выстраивания блоков, создания коалиций, взаимных определений как раз требует вторичной, а может третичной и четвертичной прорисовки исходной континентальной карты, анализа уже сложившихся форм взаимодействия и взаимосвязей.

Итак, обсуждение азиатской доктрины России связано с тем, что включение России в глобальную геополитику всегда связано с некоторой активностью и обращением к западным европейским реалиям. Более того, мы недавно присутствовали на публичной лекции бывшего канцлера Германии господина Гельмута Шмидта, где была высказана мысль, что безусловным приоритетом российской политики является европейская политика. Россия – европейская держава, и поэтому особо значимый союз и важный контакт с европейскими державами, благое, без осложнений, отношение с европейскими державами являются центральным моментом и безусловным приоритетом российской политики. И при рассмотрении вышесказанного с точки зрения проблем, которые обсуждает Цымбурский, возникает вопрос: а не является ли это новым циклом похищения Европы?

Вся история геополитических доктрин России до сих пор может обсуждаться, в силу сложившихся подходов и точек зрения, прежде всего с позиции евроцентризма. Развертывание основного складывающегося концепта геополитических решений определяется Европой. Первый пункт заключается в том, что управление глобальным геополитическим освоением определялось европейскими целями. Здесь законодательница мод – Великобритания, выступавшая вплоть до развала колониальной системы после Второй мировой войны как самая успешная и победоносная держава. Поэтому тяготение к Европе – это соблазн обнаруживать себя в близости к центру, который связан с постановкой основных геополитических целей, попытка участвовать в цивилизаторских европейских инициативах и, следовательно, глобальных мировых делах. Казалось бы, общих, но не своих. Вместо того чтобы решать собственные задачи и четко понимать, что у двуглавого орла две головы, Россия постоянно испытывала искушение принять как свои собственные глобальные геополитические цели, которые исходят из европейского центра.

Тут возникает очень интересный вопрос. Как постановка геополитических целей определяется той или другой многовекторной, многоплановой формой организации и проработки глобального пространства и земного шара в целом? Начиная с XVIII–XIX веков у России был выход и на Аляску, и в южные моря. Шло успешное освоение русской Америки. Почему же в дальнейшем мы были вытеснены с этих первоначально русских территорий, почему эти пространства не были доосвоены? Замечательный российский геополитик, генерал российского генштаба Вандам подчеркивает, что весь этот тип экспансии постоянно рассматривался как дополнительный, как обеспечивающий формирование и стягивание ресурсов для накопления сил для каких-то больших и важных европейских дел.

Второй момент. Именно конец XX века связан с осознанием того, как устроено вновь сформировавшееся геополитическое целое. Почему? Имануэль Валлерстайн, один из ведущих геополитиков и глобалистов, утверждает следующее: после того, как весь земной шар, каждая его точка была проработана противостоянием двух блоков, их активным противодействием – игрой разведок, формами идеологического противоборства, экономическими проектами вторжения, – сформировалось осознание того, что весь глобальный мир существует в единой системе координат и силовых связей, а поэтому любая территория земного шара, любая страна вмонтирована в системы силовых завязок. Распад противостоящих блоков обрушил сложившееся геополитическое целое, и этот процесс распада объясняет реалии конца XX – начала XXI веков.

Валлерстайн предлагает иной взгляд на концепцию столкновения цивилизаций Хантингтона. Он говорит, что столкновение цивилизаций отнюдь не связано с тем, что проснулся какой-то исходный враждебный религиозный вирус, вызвавший взаимное непонимание разных религиозных общностей друг другом. Он предлагает более правдоподобное объяснение этих событий. В силу того, что СССР (Россия) осуществлял помощь целому ряду государств, у этих государств существовала уверенность, что за счет обучения своей элиты в Советском Союзе, переноса технологий в свои страны и присвоения результатов технического прогресса можно выбраться из гетто стран третьего-четвертого мира. После того, как противостояние блоков закончилось, целый ряд стран утратил возможность вырваться из гетто эксплуатируемых неразвитых государств. Невозможность развивать отечественную промышленность, науку и образование приводит к угрозе потери собственной идентичности для очень многих народов, они не могут быть субъектами политического мирового действия. Они никто, они субстрат существования других народов, других хищных государств, которые будут потреблять их ресурсы. Это неоколониализм с более страшными последствиями. Для множества народов возникает опасность полного уничтожения национальной идентичности, окончательного сбрасывания в гетто, превращения в перевариваемое ничто. Это закрепляется в концепции золотого миллиарда, из которой следует, что у огромного числа стран нет никакого резерва вступить на путь технологического развития. В этих условиях только обращение к крайним вариантам религиозной традиции, воинствующего фанатизма может спасти нацию от потери своеобразия и культурной определённости. Формируется механизм, который можно было бы сформулировать следующим образом: «Нас уничтожают, нас не подпускают к результатам цивилизационного развития – и поэтому мы на основе своей древней непримиримой веры против всех». Чем более архаичны и ирреальны, несоотносимы с современной ситуацией элементы традиции и веры, тем лучше они защищают (а точнее изолируют) народ, попавший в цивилизационное гетто и новую форму эксплуатации. Отсюда, собственно, те феномены, которые на поверхности получают образ столкновения цивилизаций. Это – не столкновение цивилизаций. Это экстремистское противопоставление сложившемуся политическому порядку уничтожаемыми и уязвлёнными этносами на основе выбранных ими элементов традиции и культуры, часто очень архаичных и произвольно проинтерпретированных, которые позволяют им не принимать сложившуюся систему социальных обстоятельств, ведущих к их уничтожению.

Возникшая в результате противоборства двух систем своеобразная виртуальная связанность всего мира, где каждый кусочек территории связан с другим, после распада мира социализма никуда не исчезла. Сформированная на предыдущем этапе геополитическая связность через систему информационных глобализирующих технологий была присвоена финансовым капиталом – олигархическими финансовыми группами, которым необходимо мгновенно знать стоимость денег, курсы обмена валяют в любой точке земного шара. Каждое государство, этнос, территория, прошедшие через проработку на основе глобальной вовлеченности буквально каждого кусочка земли в систему идеологического, экономического, геополитического противоборства, после развала социалистического блока не могут строить самоопределение по типу свободного выбора внешней политики для своего суверенного государства. И, как следствие, тот тип геополитических самоопределений, автономного независимого самоопределения государств, который существовал с XIX по первую половину XX века, закончился. Таким образом, каждому государству теперь приходится оперировать этой сложной, гибкой связностью, мультисвязностью одной точки земного шара буквально с любой другой. Свободное самоопределение государства без внимания ко всему существующему глобальному целому с его ресурсно-силовыми, финансово-экономическими векторами становится невозможным.

Есть ряд еще очень важных оснований. Вернемся к концепции сетевого государства, очень важной концепции, которую отчетливо сформулировал в своем трехтомном труде Мануэль Кастелс2 . Основная концепция Кастелса заключается в том, что на смену интегрированным административным структурам приходит форма так называемых сетевых государств. Использование современных информационных технологий приводит к тому, что возникает множество автономно действующих сетевых групп, связанных коммуникативными обменами. Организация этих коммуникативных связей в сети полностью меняет и всю операторику геополитического и политического самоопределения групп, принимающих решения, а также преобразует формы вовлеченности основных участников в так осуществляемый процесс принятия решений. Обратимся к XIX веку, чтобы посмотреть, что произошло. Откроем трехтомник Фернана Броделя, где он описывает миры экономики, и с удивлением увидим: то, что Мануэль Кастелс называет структурой сетевого государства, существовало и прежде. Например, описание мира Голландии, осваивающей Индонезию, или мира Китая, или мира Великобритании. Мы приходим к выводу, что сетевые формы взаимодействия работы существовали и раньше, но основное их отличие заключается в принадлежности сетевых систем коммуникации узкому, избранному кругу, а именно: дипломатам, разведчикам и небольшой группе торговцев, которые включены в сетевые типы взаимодействий.

Если мы обратимся к сегодняшним сетевым государствам, сегодняшней сетевой форме коммуникации, то увидим, что за счет возможности телекоммуникации, которая напрямую связана с развитием финансового капитала (потому что именно финансовому капиталу нужно знать, что происходит в каждой точке земного шара с точки зрения организации перевода одних валют в другие, только на этом возможны финансовые спекуляции и, в том числе, включенность в сами трассы движения денежного потока), сегодняшняя сетевая форма является демократической и принадлежит большему числу людей и большим группам. В этих условиях самоопределение, в том числе и азиатское, оказывается принципиально связано с проблемой, как обеспечивается компактность восприятия глобальных разорванных, обособленных пространств, временных процессов и как достигается связность событий, одновременно происходящих в разных точках земного шара. Связность удалённых событий позволяет даже говорить о мегасобытийности. И то, что этой пространственной удалённостью, временной разорванностью разных событий за счёт применения информационных технологий и новых принципов схематизации содержания можно пренебречь, становится принципиальным моментом, которым сегодня и пытается овладеть человек.

В этом процессе значима роль местных элит. С точки зрения Сергея Караганова, основная проблема заключается в новом этапе самоопределения политических элит, в том числе и России. Я имею в виду тех, кто занимается геополитикой, политическим самоопределением. Точка зрения Караганова заключается в том, что все взаимоотношения будут решаться на Западе, и именно поэтому я показывал, что это может быть идея очередной попытки похищения Европы. Почему? Важнейший вопрос – это членство России в Евросоюзе и в НАТО. Дальше. Для того чтобы обсуждать контакты и взаимодействия элит, прежде всего разные типы и формы экономического сотрудничества, необходимо подробно рассматривать, из чего состоит и в чем заключается тип товарооборота. Это, в том числе, возникающие сегодня слияния (merging) ряда российских компаний. Первым таким слиянием на российском подиуме стало объединение British Petroleum и ТНК, вторым – покупка крупного палладиевого комбината группой Потанина в США. Тут начинается очень понятный тип размышлений, где можно просто анализировать и смотреть, о каком типе политики, в том числе экономической, идет речь? Для меня утверждение Сергея Караганова в высшей степени провокационно, поскольку в его размышлениях нет никакой азиатской политики. И здесь как раз мысль Цымбурского об очередном цикле похищения Европы, когда за вовлеченность в европейские дела России приходится расплачиваться, очень своевременна. Еще одна своеобразная, на мой взгляд, точка зрения у такого авторитета в русских делах, как Ф.М. Достоевского. Есть очень интересные отрывки в его дневниках, где он обсуждает вопрос о том, в чем вообще проблема отношений России с Европой. Он считает, что именно русские так любят эти европейские камни, эти кладбища, эти монастыри. Ничто так не воодушевляет русских, как знание европейской истории и ее понимание. И дальше Достоевский пишет: «Почему существует такое неприятие русских европейцами? Потому что и языкам обучены, и прекрасно понимаем, что с Европой происходит, и можем историю европейскую пересказать. Но они ни нашей истории, ни того, как мы все это понимаем, ни понять, ни пересказать не могут». Вот такая своеобразная точка зрения прослеживается в дневниках Федора Михайловича.

При рассмотрении проблемы азиатской стратегии России как некоторой стратегической ставки возникает вопрос: кто может являться субъектом восточной политики, о каком типе идентичности идет речь? Это и есть самый важный вопрос. Безусловно, с этой точки зрения вопрос о субъекте этой политики связан с особым типом интеграции разных групп населения и элит. С этой точки зрения правильно, операционально сформулированная стратегия – это стратегия, которая позволяет поставить целый ряд целей, вокруг которых может быть осуществлено и развернуто взаимодействие политических, экономических, научно заинтересованных групп российского общества, для которых такого типа движение было бы осмысленно, экономически выгодно и выигрышно. Любое доктринальное утверждение является таковым только в том случае, если оно может развернуть конфликтно-переговорный процесс, потому что всякая стратегическая цель обязательно выявляет узел неразрешенных и противоречивых интересов. Если стратегическая цель вызывает общее согласие, без конфликтных моментов, требующих переговоров, – это чаще всего фикция, ложное представление. Если все считают, что их восприятие некоторого вопроса совпадает, это означает, что основной нерв проблемы не затронут.

Как я уже сказал, вопрос об идентичности российского субъекта очень сложен. У того же В.Л.Цымбурского в другом цикле работ есть довольно странное утверждение, что насущной необходимостью является перенос столицы в район Новосибирска. Только здесь, по его мнению, можно организовать своеобразный плацдарм, который бы удерживал гибкую, жесткую взаимосвязь России с Юго-Восточной Азией, Центральной Азией, сталкивая три важнейших узла: первый – путь на юг, через Иран и Индию, к южным морям, второй – отношения с Китаем и Японией и третий – отношения с Ближним Востоком, вплоть до выхода на Африку. И дальше В.Л. Цымбурский утверждает, с чем я не согласен, что сегодня вмонтировать Дальний Восток, и прежде всего Владивосток, в структуру азиатской политики – это означает его потерять, потому что население и самоопределяющиеся элиты будут «переварены» и подмяты извне навязанными целями, не проявится собственной идентичности в постановке долгосрочных целей, связанных с отстаиванием российских интересов. Также он утверждает, что огромное благо для России – это недообустроенность Приморья и Владивостока, потому что, если бы он был размеченным и структурно обустроенным, то давно бы был включен в продуманную, структурированную и финансово умощнённую орбиту действий и Китая, и Японии. Поэтому встает вопрос о проблеме идентичности и о том, как она выстраивается. Для меня, как человека верующего и самоопределяющегося, таким идентификационным знаком является всплывание России из глубин Арки Цесаревича, которая восстановлена во Владивостоке. Это определенный знак Божий, и здесь есть очень сложная подоплека. Одна из точек зрения на причину гибели Государя как раз и заключается в имевшихся у него очень определённых и ясных представлениях о восточной политике России.

Есть совсем другая линия, и тоже достаточно серьезная, сложная и злободневная, потому что вопрос об азиатской политике России очень изменился после войны США с Ираком. Здесь есть особый момент, который должен приниматься во внимание. Я выскажу точку зрения, с которой согласен ряд наших и западных политологов. В частности, мне очень близка точка зрения господина Линдона Ларуша, который будет на очередных выборах США выдвигаться в качестве претендента на пост президента от демократической партии. Это – замечательный человек, мыслитель, философ, которого я имею честь знать, которого Буш-старший в свое время посадил в тюрьму, потом он был выпущен, но обвинения с него до сих пор не сняты. Линдон Ларуш интересен еще тем, что он был включен в проблематику стратегической оборонной инициативы господина Р. Рейгана, выступая его советником вместе с таким известным человеком, как Теллер, который являлся в США отцом водородной бомбы. Здесь появляется еще ряд своеобразных, очень интересных соображений, которые затрагивают, в том числе, и проблему идентичности, и целый ряд вопросов. Я начну по порядку.

Точка зрения Линдона Ларуша на вопрос о причинах и условиях развала СССР заключается в том, что СССР оказался не способен запустить следующий виток социокультурного развития и промышленного перевооружения. В тот период основной концепцией, связанной с проблемой взаимодействия двух блоков, являлась концепция так называемого ядерного устрашения, взаимного сдерживания. Она была разработана и введена в оборот своеобразным английским мыслителем Расселом. Идея заключалась в том, что для того, чтобы править миром, должен существовать клуб государств, обладающих ядерным оружием. В этот клуб, безусловно, будут входить США и Россия. И, собственно, концепция взаимного устрашения, то есть демонстрация, что противоборствующие государства в любой момент могут обменяться ядерными ударами, составляет основу самой структуры биполярного мира и его удержания. С точки зрения Линдона Ларуша, подобного типа концепция оказывалась выгодной прежде всего для определенным образом мыслящих мальтузианских групп, связанных с крупным финансово-олигархическим капиталом. Эти группы считают, что основная угроза развития миру состоит в резком росте населения, нагрузке на окружающую среду, что нужно ограничивать научно-технический прогресс. Относительно данной проблематики Линдоном Ларушем и его группой была предложена концепция, которая заключалась в том, что переход от концепции взаимного устрашения к более гармоничным формам взаимодействия между СССР и США должен быть связан с осуществляемым одновременно в СССР и США перевооружением промышленности и оборонных систем на основе научно-технической и социокультурной революции. Основу научно-технической и социокультурной революции для Линдона Ларуша составляла идея создания промышленных и военных лазеров, введение в промышленное освоение новых источников энергии, разработка новых технологий работы с различными тканями организма на основе принципов биофотоники. После того как подобная концепция была сформулирована (это было еще до развала СССР), группа Ларуша посещала СССР и организовывала контакты с целым рядом ученых, поскольку важно было ответить на вопрос – отстает ли развитие советской науки от исследовательских и проектно-разработческих программ в США. И было установлено, что движение осуществляется «ноздря в ноздрю» и есть люди, которые работают над высокоточным оружием, в частности, наш профессор Гвардейцев, и целый ряд людей, которые занимаются и биофотоникой, и лазерами. И развитие всего этого комплекса технологических продвижений позволило сформулировать концепт стратегической оборонной инициативы. Но стратегическая оборонная инициатива не была принята советским руководством. Есть отдельный вопрос, как это происходило, почему такая программа не была принята в СССР. По мнению Линдона Ларуша, именно этот отказ от комплексного перевооружения, социокультурного и технологического развития страны, определил развал СССР. Руководство СССР не смогло сформулировать цели развития страны, и мы оказались погребены под самопожирающей и порождающей консерватизм и косность экономикой застоя.

Это точка зрения Линдона Ларуша на вопрос о возможности социокультурного рывка в СССР. Теперь мы переходим к двум последним годам развития мировой экономики. Основной момент, который выделяется целым рядом наших и зарубежных аналитиков, – это вопрос о состоянии доллара и долларовой системы США, которая одновременно является мировой системой. Линдоном Ларушем была построена так называемая экспоненциальная кривая. Эта кривая показывает, каким образом соотносятся рост долларовой денежной массы, различных денежных агрегатов, вторичной и третичной денежной семиотики (это различные фьючерсы, деривативы, оформленные в разных типах ценных бумагах), с одной стороны, и рост физической экономики: показателей того, как наращивается объем материальных продуктов (энергии, машин, продовольствия, металлов и т.д.), который связан с производством всего того, что виртуальная и информационная экономика объявляет физической составляющей, 1с другой стороны. И если рассматривать, что происходит в структуре анализируемого развития, мы увидим (и кривая это совершенно четко показывает), что рост денежной массы и материального богатства, которое должно соответствовать денежной массе, расходятся по экспоненте. Начиная с 1999 года этим процессом, с точки зрения целого ряда аналитиков, становится невозможно управлять. Откуда возникло подобное положение, и что с ним связано? После международной конференции в 1973 году на Ямайке, в правление президента Никсона, был осуществлён переход к плавающему курсу обмена валют, что сделало возможным финансовые спекуляции. До этого существовала система, которая возникла в мире после соглашения в Бреттон-Вудсе (штат Нью-Гэмпшир в США) между 44 государствами, когда валюты государств привязывались к золотому эквиваленту. Поэтому если представитель международной банковской группы владеет сегодня информацией о формах и способах обмена валюты на разных рынках, у него появляется возможность продавать значительное количество денежных ресурсов в разных точках земного шара по выгодному для него курсу.

Возникает вопрос: насколько вообще устойчив доллар, чем он обеспечен и с каким феноменом мы здесь сталкиваемся? Один из моментов, который связан с общей ситуацией в финансах, заключается в том, что формирующаяся и все более усиливающаяся идея гегемонии Соединенных Штатов в мире напрямую оказывается связанной с неустойчивостью доллара. И здесь мы должны обсудить концепцию, развернуто изложенную и представленную именно в правление администрации Буша-младшего, которая называется Preemptive War и заключается в том, что США являются единственной державой, которая сегодня может обеспечивать сохранение и формирование справедливого и законного порядка на земном шаре. И поэтому США имеют право для предупреждения угроз терроризма вмешиваться, при наличии соответствующих информационных и геополитических данных, в любую точку земного шара. Хотя эта концепция была озвучена только в правление Буша – младшего, прорабатывалась она значительно раньше. В Washington Post опубликованы документы, которые свидетельствуют, что эта доктрина фактически сформировалась сразу после развала Советского Союза. Ряд ее идеологов, в частности бывший директор ЦРУ Вулси, заместитель секретаря по национальной обороне Пол Волфовиц, изложили и зафиксировали ее значительно раньше. Эта доктрина, безусловно, утверждает гегемонию в интересах так называемой «демократии», поддержания всеобщей стабильности мира, особую гегемонию США. И, как отмечает Линдон Ларуш, США утверждают себя как империю. Если их сравнивать с Римской империей, то Римская империя утверждала свою гегемонию в период наибольшего экономического могущества, а США это делают, когда долларовая система находится на грани развала, банкротства и принципиальной нестабильности.

И здесь, возникает интрига, которая касается событий 11 сентября 2001 года. По мнению целого ряда аналитиков, разбирающих эту ситуацию с точки зрения логистики, финансовой возможности осуществления этого террористического акта, то, что произошло 11 сентября, и то, что связано с разрушением башен-близнецов, Пентагона и с третьим самолетом, не могла осуществить никакая «Алькаида». Поскольку для проведения подобной операции необходимо наличие трех фундаментальных принципиальных моментов, а именно: знание финансовой логистики на уровне крупнейших банков США, знание кодов ПВО для входа в воздушное пространство США и умение координировать систему разнофункциональных астероидных групп. Все это предполагает менеджмент на высоком государственном уровне и означает, что либо «Алькаида» смогла каким-то образом прорасти во все военно-политические и финансовые структуры США, либо произошедшее 11 сентября является своеобразной провокацией, которая чем-то отдаленно напоминает поджог Рейхстага. И очень важно проанализировать затраты и выигрыши этого страшного события, которое взломало важнейшие ценности жителей США.

Но в результате событий 11 сентября было достигнуто важнейшее положение геополитической концепции Мак-Киндера: кто владеет «сердцевиной Земли» (heartland), Евразией, тот владеет всем миром. Получился очень странный момент: после страшной трагедии, страшного уязвления и жутких переживаний американского народа американские войска оказались в Афганистане, их корпуса быстрого реагирования оказались в Грузии, Узбекистане, Киргизии, Азербайджане. С точки зрения концепции Мак-Киндера владение Евразией, как центром и основной системой мира, завершилось. И этот момент позволяет совсем по-другому посмотреть на развертывающиеся мировые события. Если еще учесть, что целый ряд представителей американского истеблишмента (к ним я отношу очень умного человека, Пола Вулфовица, а также бывшего директора ЦРУ Вулси) однозначно считают, что произошедшее событие в холодной войне – это, безусловно, победа Америки, которая так и должна осмысляться и так должна пониматься. Поэтому измерение в геополитическом устройстве мира, которое здесь возникает, ставит целый ряд очень серьезных вопросов, в том числе связанных и с определением разных российских элит. После захвата Афганистана США надо было перевести своё стратегическое геополитическое преимущество в материальную выгоду. Для этого потребовался Ирак.

Итоги продолжающейся войны в Ираке связаны с целым рядом сложных взаимоотношений разных групп американского истеблишмента с администрацией Буша-младшего, потому что сейчас в США и Великобритании развертывается скандал разведсообщества США. Оказалось, что разведданные, которые поставлялись администрации Блэра и Буша и использовались для обоснования начала военных действий в Ираке, сфабрикованы. И это та линия, которую методологически разрабатывал Пол Вулфовиц, так как ряд его работ связан как раз с проблемой взаимоотношения разведсообщества и лиц, принимающих политические решения. С точки зрения Пола Вулфовица при заказе на сбор разведданных важнейшим являются сформулированные руководством политические цели. Пол Вулфовиц выделил достаточно сложный для всех систем политического руководства вопрос о том, как информация разведсообщества определяет принятие тех или иных целей, задает способ деятельности политического истеблишмента. Пол Вулфовиц утверждает, что очень часто разведсообщество не выполняет своих функций, потому что оно поставляет информацию, проецируя на противника собственное представление о данной стране. И поэтому вопрос о правильном выделении типа цели является решающим и важнейшим для заказа на нужную информацию, которую должно поставлять разведсообщество. Его идеи были приняты. И вот сейчас произошло обратное: целый ряд отставных крупных разведчиков США утверждает, что новая доктрина взаимосвязи политического истеблишмента и разведки строится таким образом, что США попадают в такую ситуацию, когда данные, которые все-таки являются очень жесткой, очень определенной вещью, по поводу того, как реально складываются целые области хозяйства, политической жизни страны противника, оказываются фальсифицированными и подводятся под структуру и стратегию наиболее серьезных, заранее задаваемых политических решений. Это первый момент.

И второй момент, который очень широко обсуждается российскими экономистами: сама стратегия войны в Ираке связана с тем, что США получают доступ к очень крупным ресурсам нефти, и дальше возникает ситуация возможности манипулирования ценами на нефть. И решающей здесь является фигура вице-президента Чейни и стоящая за ней компания «Халибёртон». Но приблизительно ту же самую линию и ту же самую логику, только с другого конца, обсуждает, на мой взгляд, очень интересный футуролог и политолог Джереми Ривкин, который в своих последних работах обсуждает изменение представлений о формах собственности. В частности, в работе Access он утверждает, что сейчас в структуре глобального капитализма изменяется представление о собственности и ее формах. Но в одной из самых последних работ, которая называется «Гидрогенная революция», Ривкин указывает, что США жесточайшим образом привязаны к проблеме потребления нефти, и стоимость нефти является ключевой проблемой выживания экономики США. Поскольку к 2025 году, по расчету целого ряда экспертов по анализу геополитических нефтяных ресурсов, возникает очередная точка кризиса обеспечения нефтью потребностей мира и, прежде всего, США. Здесь же Джереми Ривкин обсуждает возможности перехода к созданию водородного двигателя в автомобильной промышленности в целых разделах хозяйства. Но это другая, футуролого-концепционная сторона его рассуждений. Аналитико-ситуативная заключается в следующем. Либо США будут требовать снижения уровня потребления (а это сообщество США делать не любит и не может), либо возникнет проблема обеспечения страны дешевыми нефтяными ресурсами, где бы контроль за ценами на нефть со стороны арабского сообщества и в какой-то мере России был бы существенно уменьшен, и этим можно было бы операционально управлять. Этот пункт является достаточно важным, центральным.

С другой стороны, в замечательном учебнике Кэмпа по стратегической географии, выпущенном в Академии Вест-Пойнта еще в 1993 году, обсуждается приблизительно то же самое: с точки зрения стратегических интересов США, владение Каспийским бассейном, а также нефтяными ресурсами Ирана и Ирака является ключевым вопросом управления геополитическими ресурсами всего мира.

В этом контексте уместно процитировать кусочек из лекции бывшего канцлера Германии Гельмута Шмидта, прочитанной в Москве в июне 2003 г. Он вполне однозначно высказался, что доминирующая односторонность подхода к мировым решениям, которые осуществляются США, становится одним из глобальных политических вызовов всему международному развитию. И тот момент, который возник в ходе войны с Ираком, когда Германия и Франция выступили с осуждением одностороннего вмешательства США в войну, вопреки решению Совета безопасности ООН, наметил интересную форму ключевого возврата политической ситуации к тому, что происходило в конце XIX века. Тогда отсутствовали противоборствующие политические системы, а существовал своеобразный концепт европейских держав, который представлял собой объединение различных государств друг с другом для противопоставления резкому усилению одной из держав или группы держав.

Сегодня наблюдается очень схожая ситуация. Возникло противодействие между Германией, Францией, с одной стороны, и США с примкнувшими к ним Великобританией, Канадой, Австралией и Испанией, с другой. Россия находится в таком своеобразном, с одной стороны, нейтралитете, а с другой стороны, достаточно ускоряющемся процессе сближающихся отношений с Германией и Францией, в том числе благодаря германофилии российского президента. И в этой ситуации сохранять неопределённость и двойственность становится крайне сложно. Требуется определённость поведения. Вопрос заключается в следующем: будет ли Россия опять переиграна англосаксонским блоком и построить континентальный блок Россия-Франция-Германия не удастся? Этот расклад чем-то начинает напоминать события середины и конца XIX века, где, в том числе, вопрос об азиатской доктрине России приобретает особую остроту и особое значение.

Но следует ли из всего сказанного, что России нужна азиатская доктрина, чтобы получить больший вес в своих действиях на европейской площадке своей политики? Нет, азиатская доктрина становится актуальна совершенно в другом смысле. И то, что происходит с США, является просто фактором, который всю эту логику и всю эту линию обостряет и делает жизненно важной и необходимой. Возникает следующая ситуация: либо мы находимся в условиях своеобразного переваривания и утилизации всех тех геополитических заделов, которыми обладала Россия, мы несамостоятельны и просто никто, либо мы являемся очень серьезным и сложным игроком и у нас есть весь набор очень сложных и серьезных геополитических целей. Мы понимаем, что имеем дело с объединенной Европой. Кроме того, есть очень быстро, динамически движущийся Китай.

Вопрос об азиатской стратегии в этих условиях заключается не в накапливании ресурсов и резервов для того, чтобы предлагать какие-то решения в европейском концерте, а для того, чтобы определять геополитическую глобальную миссию России в мире уже сейчас. Азиатская стратегия России – это единственное условие самостоятельного субъектного действия России в мире, потому что существует принципиальная, многофункциональная и очень сложная связность: и политическая после проработки блоков земного шара, и информационная, и определенная экономико-геостратегическая. Поэтому выхватить какой-то ресурс и использовать его в европейской игре, может, и было бы интересно и изящно, но сейчас невозможно. Не получится просто что-то принести в зубах в Европу и тем самым повысить собственный статус. Необходимо предлагать цели развития Евразии при самом активном участии России.

Необходимо также понимать, что за последние 15-20 лет меняется концепция войн и концепция оружия в современном мире. Мною была сформулирована идея того, что получило название консциентального оружия (консциентальное – связанное с сознанием). После «войны в заливе» это обсуждается в ряде работ. В частности, известный политолог и футуролог Тоффлер в своей книге «Война и мир в XXI веке» зафиксировал очень важное обстоятельство, которое состояло в следующем. После «войны в заливе» стало очевидно, что не имеет смысла говорить о военно-промышленном комплексе, а надо говорить о военно-промышленном или военно-ментальном, то есть связанном с окружающей средой, массмедийном комплексе. Где СМИ (то, что развертывается на экране, аргументы в пользу того, что происходит с окружающей средой) являются одним из важнейших факторов самой осуществляющейся войны. И с этой точки зрения эта маленькая мушка появляется как раз с периода противостояния ядерных держав: США и России. Если мы начнем анализировать дрейф и изменение военных доктрин в период противостояния ведущих ядерных держав, то обратим внимание на своеобразный дрейф понятия победы. Понятие победы и понятие угрозы являются очень важными при любых доктринальных и стратегических полаганиях. И мы обнаруживаем, что, поскольку использование ядерного оружия связано с разрушением всего мира (что не может рассматриваться как победа), то целым рядом аналитиков и постановщиков геополитических целей еще в период ядерного противостояния начинает очень четко осознаваться, что есть какой-то уровень, какой-то блок, который должен вводиться в качестве ограничения, и не может быть прямой целепостановки, потому что нельзя ставить цель взорвать весь мир. Отсюда возникает вся проблематика рефлексивных игр, родоначальником которых в России являлся В.А. Лефевр, переехавший в Соединённые Штаты.

Но дальше оказывается, что важнейшим полем действия, где возникает расчет и понимание того, какие возникают ставки, является сам субъект, который принимает решения. Он, собственно, и является тем предметом воздействия и анализа, который все это осуществляет. Ядерное оружие – только ограничение, то есть я его храню и в любой момент могу сказать, что могу всех взорвать. Но взорвать я не могу, потому что в результате могу уничтожить самого себя.

Возникает достаточно сложно, иерархично организованный квадрат. Если у нас есть противопоставление двух сторон на каком-то четко выделяемом и задаваемом плацдарме, то оказывается, что этот самый плацдарм определяется нашим ядерным противодействием. На самом же деле это рамка фиксации ограничений, а не поле прямой постановки целей. Мы ведь не хотим сжечь и уничтожить весь мир, своих детей. А это означает, что, в общем-то, игра-борьба начинает развертываться в другом квадратике, где одним из важнейших моментов является проблема: а можем ли мы трансформировать и менять идентичность, то есть форму самоопределения групп населения. Что это означает? Перевербовывать элиты, делать так, чтобы люди начинали размышлять: а они на самом деле сербы или они не сербы? Если у нас появляется доступ к этому ресурсу, то есть возможность трансформировать и менять идентичность. Возникает совершенно другого типа ситуация и другого типа ресурс, который становится очень серьезным. И, собственно, эта проблематика, когда телеэкран становится не менее значимым и важным, чем противодействие на уровне горячего оружия, становится принципиальной. И более того, ряд теоретиков утверждал, что войны XXI века – это отнюдь не ядерные войны.

Например, есть такой специалист по вопросу о развитии стурктуры войн – Фрайхер фон Хейт. В 1980-е годы, еще до возникновения феномена терроризма, анализируя партизанское движение, испанскую гирилию, выходцев из ЮАР, Франхер фон Хейт сформулировал концепцию, которая называется «Маленькая война» (по-английски его книга называется «Неправильная война»). Суть ее заключается в том, что будущее как раз не за страшными, глобальными, ядерными ужастиками, поскольку они грозят уничтожению всего мира, а а за террористическими маленькими войнами. Эти войны не связаны с глобальными театрами боевых действий, но они бездонны внутри, потому что внутри происходит слом любого типа конвенции и ограничений.

Далее появляется очень известный постмодернистский философ Бодрияр, который мне представляется интересным мыслителем. Он считает, что помещение на телеэкран таких феноменов есть не что иное, как следующий момент, где фигура танатоса, то есть отношения человека к смерти, становится центральным моментом воздействия на идентичность вообще всякого человека.

В чем заключается феномен террора? Феномен террора заключается в следующем: человека, находящегося в расслабленном нормальном контексте европейского общества, которое строится на том, что жизнь вечна, удовольствие вечно, смерти нет, вдруг через телеэкран ставят быстро в другую реальность, в другое отношение. Такого типа действие приводит только к одному: у человека надламывается то, что в нем сегодня слабо – его идентичность, его родовая и коллективная память. И это становится элементом проработки и воздействия.

Вот после того, как я это осознал, меня стало интересовать, занимаются ли США вообще проблемой изменения идентичности человека, трансформацией этноконфессиональных балансов. Есть, допустим, территория: одна часть людей считает себя православными, а другая католиками, а мы делаем такую вещь, что часть из этих людей становится мусульманами. Что из этого возникает? Оказалось, что с 1996 года эти работы засекречены. США тоже очень интересуют эти проблемы, потому что проблема идентичности здесь очень острая, и США не являются значительно более прочными, чем Югославия или Россия, потому что в США существует, например, замечательное государство в государстве, штат Юта, Мормония. Как говорят сами мормоны, они прекрасно помнят, как в середине XIX века федеральное правительство США расстреляло мормонов из пушек. Там существует, например, чудесная группа коренного населения навахо, которая, находясь в заповеднике на федеральной территории, выращивает свою собственную государственность, имеет президента, но не рвется к тому, чтобы отделиться от США, поскольку понимает, что это невозможно. Еще пример – постоянно растущее исламизированное африканское население в США. Поэтому проблема идентичности – это один из самых серьезных аспектов, которые очень сильно интересуют США.

Эта проблема очень интересует, с моей точки зрения, и Китай, поэтому я не совсем согласен с утверждением замечательного китаиста-философа Малявина, который говорит, что для Китая не существует проблем идентичности, потому что китайское население внутренне включено в тысячелетнюю традицию китайской государственности. Если начинать разговаривать про Китай таким же образом, как я сейчас поразмышлял про США, то там выделяется очень много своеобразных узлов, для попадания в которые очень важна подготовка, знание культуральных особенностей.

Поэтому область, которая связана с проблемой идентичности, связана с проблематикой нового типа войн, которые уже и формируются, и ведутся, поскольку элемент телеэкрана, освещающий те или иные происходящие события, является одним из важнейших элементов операции. А с другой стороны, из этого возникает совсем другое понимание, в том числе и экспансии, которую я выразил в ряде представлений, связанных с приграничным взаимодействием и с концепцией приграничных сотрудничеств.

Основной момент заключается в том, что выразил в афористической форме генерал-полковник Ивашов, сказавший, что экспансия во много раз опаснее агрессии в сегодняшнем мире, потому что экспансия связана с проблематикой воздействия на идентичность, на самоопределение различных групп населения. Но в сегодняшних условиях глобального информационного общества человечество попадает в ситуацию следующего выбора: может быть, лучше изолироваться и затвориться? Отнюдь. Изоляционизм, очень часто выставлявшийся группами патриотов как важнейшая ценность и спасение от бед, на мой взгляд, не работает. Это закрывание дверей приводит к тому, что Россия будет исключена из той новой складывающейся глобальной игры, которая ведется и осуществляется. Поэтому исключение из нее означает просто переход в позицию управляемых и помещаемых в определенный сектор, где всякая русскость будет только лишь сувенирной. Эта игра ведется по другим правилам. Но тогда вызов заключается в том, что включение в ситуацию взаимодействий означает, что важнейшими предметами воздействия являются способы и формы идентичности, способы самоопределения, возможность очень четко понимать, к какой традиции ты принадлежишь, в чем функции и задачи этой традиции.

За всем этим следует необходимость понимания того, что происходит с другим субъектом в плане его идентичности. То есть, какого типа проблемные узлы идентичности существуют в другой культуре. Америка при подобном подходе тоже поворачивается очень сложной стороной, с очень сложными паттерными идентичностями, до сих пор не решенным вопросом соответствия англофилии и англофобии, очень сложным отношением к коренному населению, сложным процессом реконкисты. Постоянно растет испаноязычное население со своим отношением к американскому населению. И с этой точки зрения любая полиэтничная, поликонфессиональная страна является очень сложным полигоном, где проблема с формой идентичности и самоопределения групп населения оказывается тем очень сложным ресурсом, с одной стороны, для организации культурного взаимодействия, с другой стороны, сложной зоной воздействия на него. Здесь надо сказать, что манипулировать, трансформировать и вмешиваться в эту сложную ауру родовых энергий человеку лучше бы не следовало, потому что такого типа игра чревата очень сложными проблемами. Скажем, слом этноидентичности и перевод групп населения под очень рыхлый, слабо проработанный навес ценностей демократии и индивидуальных свобод финальным может иметь результатом не американизацию всего мира во имя Америки, а то, что Ортего-и-Гассет называл в свое время «восстанием масс». Поскольку слом традиционных связей с родовой культурой, с этнической традицией приводит к тому, что появляется феномен так называемого среднего человека, который отвлечен и отделен от своих собственных традиций и родовой памяти. Он становится своеобразным нулем, который ни во что не верит, ни в чем не убежден, ни во что не включен. Но поскольку, с другой стороны, этот процесс осуществляется и ведется, и идут самые разнообразные пробы и самые разнообразные воздействия, то не понимать, что все эти проблемы фактически являются самым серьезным предметом искусственных экспериментов с идентичностью, неправильно. Есть различные полигоны, в том числе и в России, где такие воздействия проводятся. Я в свое время столкнулся с тем, что была разработана специальная программа в Чувашии, в соответствии с которой предполагалось для восстановления знания чувашского языка создать в Чувашии несколько очень серьезных этноконфессиональных турецких центров. Поскольку турецкий язык близок к чувашскому, указывалось в обосновании, то работа данных центров будет способствовать восстановлению у коренного населения республики интереса к собственному языку. Сразу стало понятно, что это такого типа игра на возможность изменения идентичности. Чуваши как предмет эксперимента интересны тем, что это единственный православный тюркский этнос, и здесь есть возможность смен и трансформации этноконфессиональных балансов.

Проблема идентичности напрямую связана с проблематикой развития. Возникает проблема, которую я не обсуждал, но проблема очень серьезная, связанная с трансфертом институтов и трансфертом технологий.

Как вообще переносятся институты? Перенесены ли в Россию институты рынка, биржи на самом деле или все это фикция? И с какого момента что-либо перенесенное можно считать уже усвоенным, имеющим свою собственную редакцию, и есть возможность это обсуждать? И с этой точки зрения существует проблема механизмов такого типа развития, потому что очень остро стоит проблема перевооружения.

В принципе, если мы начнем какие-то образцы смотреть, то мы обратимся сразу к ряду очень известных механизмов, которые существовали в Германии и один из них связан с планом Маршалла. План Маршалла интересен не сам по себе, интересен его финансовый механизм, связанный с особого типа перевооружением, где создавался особый механизм кредитования, прежде всего вкладывание длинных, долгих денег в создание инфраструктуры. Германия не только запускала эти разработки. Страны, которые получали инвестиции, еще имели средства на дальнейшее освоение этих разработок. И здесь опять у России есть шанс, потому что можно думать, как сбывать то, что было в наработках в 70-80-е годы, а можно формулировать прорывные программы. У них нет технологии, но они связаны с мобилизацией, в том числе российского научного сообщества для их создания.

Есть очень интересный момент, почему Андропов и Огарков не приняли идею стратегической оборонной инициативы? Одна из причин заключается в том, что научное сообщество считало, что эта идея предполагает разорение и разрушение России, потому что в рамках этой идеи сформулирован ряд проблем, для которых ни у кого в мире нет решения. То есть это программа с открытым концом.

И вот вопрос. Возможно ли предлагать совместные проекты, которые связаны с созданием того, чего еще нет? Сейчас Алферов получил звание академика за то, что сделал в 60-м году, он сейчас у нас выдающийся ученый, но это Запад дал ему Нобеля за то, что он делал 40 лет назад. Поэтому встает вопрос: можно ли формулировать инициативы, получать под них инвестиции, если это связано с созданием того, чего еще нет? Это следующий уровень сотрудничества и возможности. Здесь есть определенные зоны и системы приоритетов.

Россия является страной сокровищ, в основном до сих пор не капитализированных. Это во многом распространяется и на проблематику человеческого потенциала, потому что капитал – это уже способ капитализации человеческого потенциала. Этот момент совершенно понятен. У человеческого потенциала, как сокровища, три измерения. Это этническая составляющая, это огромное богатство, потому что за ней стоит родовая память. Я в свое время был поражен тем, что мормоны создали у себя в штате Юта мировой центр генеалогических исследований. Это единственное место, где собрана вся информация, и вы можете проследить родовые линии своих предков. Они считают, что каждый настоящий, истинный мормон, должен знать своих предков до Адама. И они занимались такой серьезной работой, они переписывали церковные книжки польских ксендзов, фотографировали надписи на китайских и еврейских кладбищах, потому что они считают, что родовая память – это огромный социокультурный ресурс. С этой точки зрения Россия обладает огромным и страшным ресурсом этого типа. Второй, не меньший ресурс – это научные разработки наших этнографов, философов, психологов, антропологов, описывающих происхождение человека, общества, государства и языка. Третий ресурс – это формирующиеся русские хуацяо, которые за эти 10 лет ассимилировались и прижились в разных частях земного шара. То, что получает название русского мира, несовпадающего с территорией РФ. И эти типы измерений человеческого сокровища принципиально значимы.

Подводя итог, следует сделать следующие выводы:

1. Азиатская стратегия России является условием субъектной политики России в мире. С Россией будут считаться как с самостоятельным политическим явлением, САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ субъектом внешней политики, если она будет реализовывать азиатскую стратегию.

2. Азиатская стратегия России должна быть направлена на удержание масштаба развития Евразии.

3. Россия в этом случае должна предложить программу развития, трансферта институтов и технологий, которая может сорганизовать и связать Францию, Германию, Индию, Китай, Иран и Корею.

4. Условием реализации азиатской стратегии России является человеческий потенциал её населения, включённый в межцивилизационные взаимодействия всей континентальной Евразии.

Следующая глава

Предыдущая глава

Вернуться в оглавление