Состоявшийся в России переход к рынку (отдельный вопрос – качество и характер этого института) может и должен быть проанализирован на основе метода проектирования. И на основе этого анализа можно совершенно четко утверждать, что рынок в России вводился нерыночным образом. Вместо обозначения всего возможного спектра позиций, определяющих переход России к новой форме экономического существования, была выбрана достаточно произвольно всего одна позиция, которая, собственно, и стала предметом последовательного осуществления и культивирования. Эта позиция, ставшая после августовского кризиса 1998-го года предметом всеобщего поношения и клеймления, – монетаризм.

Об основаниях позиции, с которой намечались и проводились реформы, достаточно развернуто и интересно пишет экономист Станислав Меньшиков в книге “Экономика России: практические и теоретические вопросы перехода к рынку” (М., Международные отношения, 1996). Например, с. 107–108: “Выбор модели для подражания был сделан со ссылкой на западные экономические теории и учебники. Так, мол, там все и предписано. Но беда-то в том, что на Западе среди экономистов существует не одна, а несколько основных научных школ. Выбранная нашими реформаторами школа – это сочетание неоклассической теории с монетаризмом при преобладании последнего в области экономической политики. Школа эта строится на постулатах совершенной, то есть свободной, конкуренции, которая и в ХIX веке встречалась только как исключение, а в ХХ веке в чистом виде не существует нигде. Эта теория рассматривает, разумеется, и несовершенную конкуренцию, в том числе монополию, олигополию и т.д., но лишь как исключение из правила, аналогично тому, как Ленин считал монополию надстройкой над капитализмом свободной конкуренции.

В действительности в современной смешанной экономике преобладает несовершенная конкуренция. Причем не потому, что крупные корпорации господствуют на большинстве важнейших рынков, но вследствие того, что значительная часть современной продукции – это товары неоднородные, в высшей степени дифференцированные и индивидуализированные. Специализация на таких товарах делает их производителей монополистами.

Неоклассическая теория также исходит из всеобщего господства рыночных отношений, которые, по ее понятиям, обеспечивают не только экономическое равновесие, но и наивысшую эффективность. Но как показано западными же учеными, рынок – далеко не совершенный инструмент и подвержен многочисленным провалам (market failures). Во всех этих случаях он требует корректировки, чаще всего при участии государства. Однако некоторые недостатки рынка (внешние факторы – externalities) могут преодолеваться в рамках фирм, объединяющих различные предприятия. Все эти несовершенства неоклассической теории подробно описаны в университетских учебниках и должны были быть известны нашим реформаторам. На практике же последние их либо не знают, либо предпочитают игнорировать.

Если неоклассическая теория является идейным фундаментом наших реформаторов, то монетаризм служит им руководством к действию. В основе этой теории лежит постулат, согласно которому общий уровень цен в экономике определяется количеством денег в обращении и скоростью их обращения. Единственное государственное вмешательство, которое допускается монетаристами, – это контроль за количеством денег в обращении, что достигается главным образом кредитными инструментами центрального банка и строгой дисциплиной государственного бюджета”.

Затем, выделяя всю совокупность типологических элементов, составляющих семантическую ткань экономических теорий, С.М.Меньшиков обращает внимание на наличие еще как минимум трех экономических позиций-школ, определяющих принципиально другие подходы к экономике: кейнсианство, институциональную школу и эволюционную школу, родоначальником которой был Дж.Шумпетер. “Но монетаризм – не единственная школа, устанавливающая правила государственного регулирования. Самый сильный ее соперник – кейнсианство, основателем которого был англичанин Джон Мэйнард Кейнс, совершивший в 30-х годах нашего века целую революцию в западной экономической теории и на много десятилетий оттеснивший неоклассиков и монетаристов от позиций доминирующей школы. Кейнс убедительно показал, что нерегулируемому капитализму присущ не один, а несколько уровней общеэкономического равновесия, причем стихийный выбор высшего уровня равновесия, обеспечивающего полную занятость рабочей силы и других производственных факторов, вовсе не обязателен. Система может застрять и на низшем уровне равновесия, для которого характерны массовая безработица и большая недогрузка производственных мощностей, как это было в период “великой депрессии” 30-х годов. Вывести систему из низшего равновесия и перевести в высшее может только государство, стимулируя совокупный спрос в экономике посредством своих закупок и капиталовложений, понижая налоги и ссудный процент” (с. 107-108, там же).

“Большую роль в западной экономической теории играет и институциональная школа, для которой главным предметом является построение и развитие общественно-экономической организации. Яркий представитель этой школы – Джон Кеннет Гэлбрейт, который исследовал механизм взаимодействия крупных корпораций, государства и мелкого предпринимательства, коренные проблемы современной смешанной экономики” (там же, с. 109).

“Отметим также эволюционную школу, родоначальником которой был Дж.Шумпетер, австрийский экономист первой половины ХХ века, впоследствии живший и работавший в США. Помимо фундаментальных исследований динамики развития капитализма Шумпетеру принадлежит и плодотворная попытка обобщения экономических циклов разной продолжительности. Последователи Шумпетера обращают внимание на эволюцию и динамику экономики, в том числе ее организационных форм. Их подход принципиально отличается от неоклассического и монетаристского. Последние концентрируют внимание исключительно на статике, то есть на явлении в его застывшем виде. Всякое изменение рассматривается ими не как непрерывный, динамический, эволюционный процесс, а как мгновенный, моментальный переход из одного состояния в другое. Такой метод называется сравнительной статикой. Хотя он вполне применим для анализа небольших изменений и позволяет хорошо их формализовать математическим языком, он совершенно игнорирует сложности самого процесса перехода. В отличие от этого, эволюционная школа сосредоточивается на закономерностях самих изменений, которые рассматриваются как непрерывный процесс.

Игнорируют неоклассики-монетаристы и историзм, присущий другим экономическим школам. Их единственный интерес – существующий ныне рыночный механизм в его абстрактном выражении. Как появился рынок, как он развился, какова была роль государственных и других общественных институтов, внешней среды вообще в его становлении и развитии, какие стадии прошел, куда эволюционирует – это все, по их мнению, не предмет экономической науки. У них рынок как бы сваливается с неба. Чтобы его создать, достаточно просто ввести его основные элементы, и он сам заработает” (с. 109-110, там же).

Таким образом, выделенный набор в определенной мере отработанных на Западе позиционных элементов экономических теорий еще в большей степени показывает произвольность и насильственность введенных и внедренных экономических инструментов в организацию процесса перехода нашей страны от советского социалистического хозяйства к сегодняшнему состоянию.

Но здесь мы подходим к весьма тонкому пункту. Когда представители оппозиции пишут, что народ обманули, ограбили, истерзали, они при этом как бы специально забывают, у них не говорится и скрывается, что население нашей страны само хотело, чтобы его обокрали и ограбили, а затем еще и поработили. Население страны, по крайней мере подавляющая его часть, до последнего момента отчаянно “выживало”, то есть поначалу с удовольствием, а затем уже с проклятьями участвовало во всем “славном” наборе преобразований. Этот пункт анализа должен быть также учтен. Но есть другой момент.

Да, население участвовало в преобразованиях, но отнюдь не с одинаковой степенью активности. У так называемых “реформ” был свой “мотор” – агент, который воспринял преобразования Ельцина и Гайдара как действия, полностью отвечающие его интересам. И собственно, этот сетевой агент и являлся своеобразным субъектом всех проводимых в стране преобразований. Этот сетевой агент состоял из следующего набора позиций: директора предприятий, желавшие перевести государственную собственность в личное владение; партийные, хозяйственные, военные руководители, заинтересованные в превращении своего места и властных полномочий в собственность, передаваемую по наследству; дельцы теневого криминального бизнеса, ставившие на расширение своего дела и на частичную легализацию криминального предпринимательства и отмывание капитала; представители подавляющей части средств массовой информации. Собственно, эти четыре достаточно активные группы людей и стали проводником политики Гайдара и Ельцина. Возникает принципиальный для дальнейшей судьбы России вопрос: как остальные группы населения позволили навязать себе подобную политику? В результате действия каких факторов была осуществлена оккупация сознания населения страны?

Ответ на данный вопрос связан с несколькими серьезными причинами, приведшими к разрушению инстинкта самосохранения у населения страны – сначала Советского Союза, затем России. (А мы утверждаем именно это – значительные массы людей действовали и последние десять лет продолжают действовать саморазрушительно, подталкивая свои семьи и всю страну к границе самоуничтожения.) В стране последние 25–30 лет не работали мировоззренческие факторы организации сознания. Предлагаемые населению страны идеологические “коммунистические” эрзацы сразу же распознавались как ложные, религиозные же формы осмысления себя и своей жизни были запрещены. Сама мировоззренческая форма организации сознания находилась под запретом. С другой стороны, население вживалось в коллективистскую, общественную идеологию, которая принималась на любом уровне, вплоть до бытового, как имеющая огромную ценность.

В этих условиях сформировалась огромная некритическая зависимость от коллективно используемой информации, выходящей за рамки шаблонных усредненных инструктивных сообщений. И значительная часть людей уже созрела для того, чтобы позволять себя обманывать, и с удовольствием обманывалась. Кроме того, большие группы населения были заинтересованы в повышении уровня потребления без повышения качества и интенсивности труда. Этот культивировавшийся частнособственнический потребительский интерес был ведущим фактором мотивации у огромного числа людей, включившихся в “реформы”.

В сегодняшних условиях, когда многие люди при помощи средств массовой информации загнаны в “мотивационное гетто” – они не хотят жить, они не хотят работать, – возникает принципиальный вопрос: а возможен ли в России социокультурный рывок и как можно поднять людей на его осуществление?

Сегодня, после того как идея “цивилизационного капитализма” оказалась дискредитирована, с антропологической точки зрения представляются очень ограниченными и неверными различные проектные идеи того, как можно было институционально правильно создать в России рынок. Население совместно со средствами массовой информации пронасмехалось над социалистическим плановым хозяйством и насилу выдержало первые жуткие шаги построения рыночной экономики по западным рецептам. На обоих направлениях движения в будущее перед населением нашей страны теперь выжженная земля, выжженная прежде всего с точки зрения мотивации, интересов и желания в этом направлении двигаться и работать. Получается, что мы обречены разрабатывать свою оригинальную форму экономического движения1 .

Очень важно отметить, что институционально-технологические схемы перехода к рыночному социализму существовали и были разработаны2 . Например, очень интересную и достаточно проработанную технологическую схему построения рыночного социализма предложил Станислав Михайлович Меньшиков. Но основная проблема заключается в следующем: на какую сверхмотивацию и антропологические ориентации ориентированы подобные схемы. Нам кажется, что при всей оригинальности пути, который предлагает С.М.Меньшиков, антропологическим основанием данной схемы является необходимость мотивации увеличения дохода. Мы ничего не имеем против такого типа экономической мотивации, но полагаем, что данная мотивация не может быть единственной и, более того, главной. Если же подобная мотивация полагается (предполагается) в качестве единственной, то тогда получается, что все население России сначала надо превратить в “экономических животных”, а затем подобные “биоидные машины” очень агрессивно и активно будут создавать рыночные институциональные структуры.

Мы же в сегодняшней ситуации исходим из того, что в России должна быть разработана и задана идеология цивилизационного прорыва. Без подобного цивилизационного рывка восстановить отечественное производство и создать фрагменты рыночного хозяйства не удастся. Населению необходимо предложить идеологию и концепцию цивилизационного рывка. Те, кто возьмут на себя основную тяжесть в осуществлении этого рывка, должны быть вознаграждены. Под рывком мы имеем в виду прежде всего смену социокультурного и технопроизводственного уклада. Именно в этом и состоит основная задача левоцентристского правительства.

Здесь важно учесть, что концепция цивилизационного социокультурного рывка отвечает самой сущности, самому внутреннему архетипу России. Точно так же как концепция экспериментального поиска новых возможностей и новых способов организации жизни отвечает внутренним принципам организации американской цивилизации. Вот как об этом очень интересно и напряженно пишет Ричард Рорти в книге “Обретая нашу страну: политика левых сил в Америке ХХ века” (М., 1998).

“Несчастье Европы, как думали Уитмен и Дьюи, состояло в том, что она слишком напряженно стремилась к знанию: она стремилась найти ответ на вопрос, что должны представлять собой человеческие существа. Она надеялась обрести авторитетное руководство для человеческого поведения. Одним из первых европейцев, предложивших оставить эту надежду, был Вильгельм фон Гумбольдт, основатель этнографии и философ, оказавший большое влияние на Гегеля. В отрывке, который Милль использовал в качестве эпиграфа к своей книге “О свободе”3 , фон Гумбольдт писал, что главное в социальной организации – сделать очевидной “абсолютную и существенную важность человеческого развития в его широчайшем разнообразии”. Уитмен принял эту подачу от Милля и процитировал “О свободе” в первом параграфе своей книги “Демократические перспективы”. Там он говорит, что Милль настаивает на “двух главных элементах, или субстратах, подлинно великой нации: 1-й – широчайшее разнообразие характеров и 2-й – свободная игра человеческой природы для того, чтобы она развивалась в бесчисленных и даже конфликтующих направлениях”4 .

“Широчайшее разнообразие” Милля и Гумбольдта и “свободная игра” Уитмена – это способы говорить о том, что никакие человеческие достижения прошлого, ни Платона, ни даже Христа, не могут нам ничего сказать о предельном значении человеческой жизни. Такие достижения не смогут нам дать модели, по которой кроить будущее. Будущее будет бесконечно расширяться. Эксперименты с новыми формами индивидуальной и общественной жизни будут взаимодействовать и подкреплять друг друга. Индивидуальная жизнь станет несравненно разнообразнее, а общественная – невообразимо свободнее. УРОК, который нам следовало бы извлечь из европейского прошлого, и в особенности из христианства, сводится не к знаниям об авторитете, которому мы должны подчинить свою жизнь, а к предложениям о том, как нам сделать себя разительно отличными от всего, что уже было.

Эта поэма бесконечного разнообразия не должна, однако, смешиваться с тем, что многие сегодня называют “мультикультурализмом”. Этот термин предполагает мораль “живи и не лезь в жизнь других”, политику развития “бок о бок”, при которой члены различных культур предохраняют и оберегают собственную культуру от вторжений других культур. Уитмена, как и Гегеля, не заботило ни сохранение, ни оберегание. Ему хотелось соревнования и спора между альтернативными формами человеческой жизни – поэтического agon'a, при котором резкие диалектические диссонансы разрешались бы в неслыханные до сих пор гармонии. Гегелевская мысль о “прогрессирующей эволюции”, ставшая великим вкладом XIX столетия в политическую и социальную мысль, состоит в том, что каждый вступает против кого-нибудь в игру. Это должно происходить по возможности ненасильственно, но если необходимо, то и с применением насилия, как это фактически произошло в Америке в 1861-м году. Гегелевская надежда состоит в том, что в результате такого противостояния возникнет новая культура, лучшая, чем те, которые ее синтезировали. Эта новая культура будет лучше, поскольку она будет содержать в единстве большее разнообразие, – это будет гобелен, в котором вместе переплетется большее количество нитей. Но этот гобелен также в конце концов будет разорван на лоскутки ради возможности соткать гобелен еще больше, чтобы, таким образом, прошлое не могло препятствовать будущему” (с. 32-35).